grossmaster (grossmaster) wrote,
grossmaster
grossmaster

Мифопсихика мистического христианства

Андрей Чернов (Порфирий). Заметки. http://ache.pp.ru/

«Если архаичные люди старались подражать в каждом своем действии богам, то в Последние Времена, конечно же, все наоборот - Бог подражает в каждом своем действии человеку… Понятно, что и из этого на самом деле можно извлечь смыслы любой требуемой глубины, но сам выбор именно такой ущербной фактуры манифестации не просто настораживает, а пугает; внезапно делая далекое пародийно и несообразно близким. Даже если какую-нибудь обычную деревянную ложку объявить средоточием всего самого лучшего, через некоторое время Сакральное ответит, и через ложку начнут просвечивать иные миры.
Считают, что "кенозис", самоумаление божественного, есть проявление любви, однако можно полагаться лишь на сам факт его существования, являющийся основой рассматриваемой модели. Мы не можем знать, чем оно является по сути - любовью, насмешкой, чем-то еще, всем вместе и т.п., и дело тут даже не в ограниченности и неприменимости человеческих определений, а в том, что наблюдаемое и ощущаемое происходящее есть лишь аккомпанемент сути и зависит от разницы в уровнях участников процесса. Если вас съедает зверь, то через боль, агрессию и страх вы вплотную ощутите присутствие звериного плана, если же вас съедает ангелическая сущность (элохим), то вы ощутите любовь, наполненность смыслами, озарение и экстаз - суть же обоих процессов останется однотипной».

Предуведомление: элегантные, четкие, ясные и глубокие психологические и философские выкладки Чернова (Порфирия) относятся в первую очередь к мистическому восточному христианству (т.е. к греко-русскому православию), как к форме христианских верований, наиболее распространенной в СНГ. В значительной степени они приложимы также к классическому католицизму (польской модели) и к догматическому протестантизму (лютеранство, кальвинизм). Метахристианский модерн (деизм, универсализм, «Christians science», нео-манихейство, нео-катаризм и т.п.) описываются несколько иными моделями.


Похороны Мудрости
анализ некоторых культуральных интроектов

Перечитав Цельса "Христианство и философия", подумал я вот о чем. Суть его аргументации против Христианства примерно такова: все это вздор, поэтому такого не может быть, и первое он пытается продемонстрировать, местами успешно, но чаще всего не слишком - скорее эмоционально, как неудачный, но старательный ученик школы греческой мысли. Можно ему помочь, продумав и достроив аргументы позиции этой школы, и согласиться, что концептуально все это вздор ("для Еллинов безумие" 1Кор 1:23), но вот следствие не вытекает с необходимостью из предпосылки, т.е. ничего не мешает утверждать, что такое может быть.

Космогонический миф в книге Бытия по задействованным абстракциям находится на одном из последних мест среди аналогичных мифов, что не мешает комментаторам обнаруживать там неизмеримые глубины смысла. Это пример, подтверждающий, что аппарат абстракций есть ограничение - из него нельзя извлечь большего, чем он описывает, он ограничен своей честностью. Конструкты же типа: "Бог отдыхает", "Бог работает плотником", "Бог родился от девственницы" и аналогичные в Евангелиях в силу своей абсурдности не обладают таким ограничением и позволяют входить в Потенциальное с любой стороны, как угодно далеко, т.е. находятся метафизически выше ограниченности честных абстракций. К примеру, известные слова Тертуллиана "Сын Божий распят; мы не стыдимся, хотя это постыдно. И умер Сын Божий; это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно. И после погребения воскрес; это несомненно, ибо невозможно" (настоящий ресентимент по отношению к ценностям античного мира) подтверждают существование такого способа рассмотрения, но внимательно останавливаться на колоссальном унижении любой дисциплинированной мысли, открывшемся через первое пришествие Христа, о безжалостной насмешке над тщетой процесса постижения было как-то не принято.

Фраза (Ис 44:25) "делает ничтожными знамения лжепророков и обнаруживает безумие волшебников, мудрецов прогоняет назад и знание их делает глупостью" воспринимается как обличение якобы имеющего место быть шельмования, а не в прямом ее ужасном смысле, как указание на тщету честности, отвественности и напряженной каждодневной Работы. Аллюзия на это из 1Кор 3:19 "как написано: уловляет мудрых в лукавстве их" также же не имеет в виду лукавства в прямом смысле слова, которого не может быть в мудрости по определению, но честность мудрости есть не более чем лукавство по сравнению с глубиной Сакрального, и это свидетельство того, что вся Работа пошла насмарку.

Если архаичные люди старались подражать в каждом своем действии богам, то в Последние Времена, конечно же, все наоборот - Бог подражает в каждом своем действии человеку, подчеркивая выбранной теофанией в низком фатальную непреодолимость пропасти. Горящий куст как теофания более высок, чем некий достаточно заурядный для своего времени проповедник +1, не сказавший ничего, что не было бы уже известно задолго до него, не обладавший искусством ведения дискуссии (манипулятивные ходы, конечно же, сюда не входят), развитым интеллектом и знанием эзотерических аспектов веры своего народа. Понятно, что и из этого на самом деле можно извлечь смыслы любой требуемой глубины, но сам выбор именно такой ущербной фактуры манифестации не просто настораживает, а пугает; внезапно делая далекое пародийно и несообразно близким, зачеркивает все пути к нему, окончательно лишает надежды (что обязательно должно сопровождаться и сопровождается вестью ее обретения). Большие успехи в Работе некоторых христианских подвижников не находятся в противоречии со структурной ничтожностью закваски. Даже если какую-нибудь обычную деревянную ложку объявить средоточием всего самого лучшего, через некоторое время Сакральное ответит, и через ложку начнут просвечивать иные миры.

Считают, что "кенозис", самоумаление божественного, есть проявление любви, однако можно полагаться лишь на сам факт его существования, являющийся основой рассматриваемой модели. Мы не можем знать, чем оно является по сути - любовью, насмешкой, чем-то еще, всем вместе и т.п., и дело тут даже не в ограниченности и неприменимости человеческих определений, а в том, что наблюдаемое и ощущаемое происходящее есть лишь аккомпанемент сути и зависит от разницы в уровнях участников процесса. Если вас съедает зверь, то через боль, агрессию и страх вы вплотную ощутите присутствие звериного плана, если же вас съедает ангелическая сущность (элохим), то вы ощутите любовь, наполненность смыслами, озарение и экстаз - суть же обоих процессов останется однотипной.

Обогащающее общение возможно лишь при незначительной разнице в уровнях, на нижние же уровни осуществляется директное воздействие, а всякое подобие общения выглядит крайне подозрительно. Если еще можно представить общение человека с животным, то общение с отдельно взятым микробом в чистом виде неосуществимо и требует или переназначения понятий или дополнительной нагрузки их другим содержанием; разница же между человеком и Богом гораздо более существенна, по определению. В свете этого переход монотеизма из области абстракций в оперативную область подразумевает расширение доступа к Потенциальному (о чем уже было сказано выше), но оборачивается неумелой компенсацией (через спекуляции о Причине Всего) отсутствия живого контакта с ближайшими по уровню представителями Сакрального - для архаичного человека это духи стихий, растений, предметов, животных, местности, духи-помошники (в т.ч. ангелы-хранители), духи предков и духи-покровители племени. Интересно, что даже воспитанный преимущественно в тесных рамках западного оккультизма, Кроули в свое время интуитивно верно ухватил этот момент, называя первейшей задачей адепта поиск контакта со своим Ангелом-Хранителем, а отождествления с высшими сущностями и божествами отодвигая на второе место. Необходимость взаимодействия прежде всего с промежуточными посвятительными инстанциями Сакрального подчеркнута у Сохраварди в учении школы Ишрак; он полагал, что абстрактные рассуждения о Высшем в основном оправдывают отсутствие конкретного лично значимого опыта Высшего, могущего возникнуть лишь при хоть как-либо сопоставимых уровнях в общении "Я - Ты", когда хорошо видны взаимные реакции и движения обеих сторон. Можно найти варианты неискажающего подхода и в других развитых мистических системах: например, египтянам был хорошо известен примордиальный Бог, изображавшийся в виде секиры, Создатель Всего Нетер, однако внимание уделялось прежде всего тем сущностям, что были ближе.

Единственное место, где древняя Мудрость не затаптывается в грязь, и от нее к Благой Вести проводится некоторая линия наследования, это обращение ап. Павла к афинянам (Деян 17:22-31), после прочтения которого недоумение только усиливается. Сначала Павел напрямую отождествляет Христа с неведомым Богом мудрецов. Далее идут слова: "Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам". Пафос их неясен, поскольку проповедуя того Бога, которого уже чтут, Павел не добавляет ровно ничего нового, а если он имеет в виду, что неведомый Бог становится более ведомым, то это оксюморон.

Здесь мне могут предложить уточнение, что намерение неведомого Бога относительно людей, по его воле, становится более ведомо. Отвечу, что можно говорить лишь о явленности такого намерения, но не о его ведомости. Явленный человеку образ из области обыденного, тем более, не личный, а консенсусный, один на всех, включает лишь привычные цепочки реагирования. Ценность их минимальна, а за их пределами трактовка происходящего может достраиваться любым произвольным образом.

Кстати, соглашаясь чуть далее со словами мудрецов "мы Его и род", Павел порождает занимательные исторические прецеденты занесения в родословную Христа Платона, Плутарха, Аристотеля и пр. Дальнейший текст подтверждает правильность догадки о желании Павла возвестить о ведомом Боге, создав парадокс, существующий только в силу возможности некорректных высказываний в языке: "Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться". Это конкретное указание можно трактовать так широко и изощренно каждому на свой лад (в особенности из-за его локализации в мiре чувственного), что остается сделать вывод, что вот теперь-то и настали времена полного и окончательного неведения. Неведение прошло весь цикл развития, закономерно завершившись ложью надежды на свое преодоление.

Христианская парадоксальная иерофания насквозь чувственна в используемом материале и, в силу этого, действительно обращена к любому человеку. Для ее восприятия требуется только вовлеченность в созерцание парадоксов, построенных на собственном чувственном опыте, а это, при желании, может каждый. Таким обращением еще раз подчеркивается принципиальная онтологическая одинаковость всех людей как вида ("Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе." Гал 3:28), т.е. с позиции (не)причастности к энергиям сакрального любые межлюдские различия уже не представляются существенными (что повергло бы в ужас человека архаичного с его дотошной дифференциацией отношения разных существ к Сакральному).

Все, обращенные к так называемому новому человеку, призывы неизбежно оказываются выполнены в терминах чувственной сферы. Указания делать именно то, а не это, принимают любую произвольную форму при пристальном взгляде на них (вплоть до собственного отрицания), а без такого взгляда предстают лишь социальными нормами. Благодать же являет себя порой совершенно неожиданно ("Дух дышит, где хочет" Ин 3:8), а не вследствие последовательной праведности, которая в самообмане еще хуже мудрости, причем это каноническая точка зрения. И совсем недаром все способы толкования христианского Священного Писания обречены как смысловыявляющие (т.е. могут завести в любое наперед заданное место) - этим поддерживается очевидность необходимости института Священного Предания +2. Постепенно соборный разум выстраивает сверхжесткую структуру, в которой единственный вид движения мысли - переход с одной неявной цитаты на другую.

Все это убедительно демонстрирует, что в последние времена мудрость освобождается даже от малейшей обоснованности в выгоде любого рода, в том числе и в выгоде сакрально-иерархической. Однако когда круг завершен, оказывается, что в мудрости нет не только чего-либо хорошего, но также и нет ничего дурного или зазорного; при вышеизложенном подходе, с высоты сакрального значимость или незначимость всех человеческих аддикций одинакова. Критика мудрости, в т.ч. и христианская критика не может противопоставить ей ни одной альтернативы, поскольку, разрушая мудрость, разрушает все возможные альтернативы еще больше, тотально несостоятельным оказывается сам человек и все, что с ним связано. Чтобы определить ложность предлагаемых взамен мудрости решений, достаточно лишь применить к ним эту же методику, хорошо зарекомендовавшую себя в разоблачении мудрости.

Заниматься делами мудрости некоторым людям все равно что хлеб насущный, так что, чувствуя себя теперь легко и свободно в бессмысленности своей этой потребности, они могут продолжать в том же Духе. Вывод справедлив и для любых иных внутренних экстатических переживаний, которые теперь служат единственной ориентацией, как сказано (2Тим 4:3) "Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут +3, но по своим прихотям +4 будут избирать себе учителей".

Примечания:

1 Совершать мелкие чудеса было обычным для проповедавших, тот же Симон-Маг в этом отношении не уступает, включая прецеденты воскрешения мертвых.

2 В такой плачевной ситуации сравнительно приемлимый результат дает лишь максимально буквальный метод толкования.

3 По причине отсутствия такого здравого учения, точнее, по причине его абсолютной неуловимости наряду с принципиальной невозможностью изменить положение вещей, не уничтожая человека.

4 Ощущение наличия свободы воли это и ущербность восприятия и показатель уровня невежества.


Христианство внутри и борьба с ним - руководство пользователя (фрагмент)

"Масло масляное,
а я говорю вам,
сыр сырный."
Е. Простоспичкин


Чтобы с чего-то начать, предположим, что предустановленными (культурой в антропологическом смысле) в каждого пользователя с родным только русским являются: обычная реакция и реакция христианская. С обычной (животной) реакцией в деталях разбираются психологи, и тут нам добавить нечего. С христианской реакцией дело обстоит сложнее. Во-первых, современным цивилизованным пользователем она крайне редко осознается как таковая (что не означает ее отсутствия). Крещения не понадобится, и так уже все - христиане (даже если никогда ничего "христианского" в своем юном возрасте не читали). Во-вторых, она рождается на фоне несогласия с животной реакцией, их целеполагающие вектора направлены по-разному. Поэтому, даже если непрошедший христианский тренинг пытливый пользователь осознает возникшую христианскую реакцию, то скорей всего через несогласие с ней. Дальнейшее будет зависить от его положения относительно некой точки устойчивости. Либо он решит убрать несогласие и пройти для этого христианский тренинг, либо оставит несогласие и постарается убрать христианскую реакцию, например, путем опровержения (неважно, с каких позиций) христианского взгляда на затронутую тему. Как раз последнего делать и не следует, и далее мы объясним, почему.

Рассмотрим крайние варианты, предполагая существование промежуточных, т.е. шкалу. Если ваше опровержение несостоятельно (вы - малолетний сатанист, атеист и т.п.), то на этом рассмотрение можно сразу завершить, оставив вас вашей жалкой участи. Если ваше опровержение состоятельно, ситуация становится интереснее. Состоятельность мысли подразумевает вдумчивое согласие с позицией противника, поскольку такую мысль интересует не чья-либо правота, а открывающаяся в процессе рассмотрения структура конструкции, ее силовые линии и детали. Если мысль противника упущена, будет упущена и значительная часть этой структуры. Проводя такое рассуждение, следует априори исходить из того, что контекст противной стороны безошибочен (если же он все еще кажется в чем-то ошибочным, наоборот, ошибку следует искать у себя). Казалось бы, такой подход противоречит стремлению убрать христианскую реакцию, заявленному вначале. Но он и есть единственно возможный, поскольку убрать (негативировать) совсем предустановленное нельзя, возможно только преодолеть, приняв.

Возникает вопрос, на что мог бы опираться описанный подход? Естественным было бы - на предшествующее сакральное, русское язычество. Имеется в виду не столько обличение, сколько ответ на вызов христианства, его преодоление, о котором мы писали выше. Однако по неизвестным нам причинам, язычество предпочло незаметно испариться. Сейчас живой контекст язычества настолько утрачен, что обращение к нему ничуть не лучше такого же безосновательного обращения к любому из модных иностранных культов. Может быть, он мог бы опираться на позицию человека современности? Цивилизованного потребителя? Но у того нет никакой иной позиции, кроме той, из которой он произошел, и которой является христианство. То, что мы видим вокруг и по телевизору, о чем читаем в прессе, и есть продолжение христианства, продолжение его в сумеречные области периферийного бытия, где от его присутствия сумрак только сгущается. Возможные основания для опоры можно было бы перечислять и далее, но остановимся на том, что представляется нам осмысленным, а именно, на позиции компаративистской, какую дают нам сравнительное религиеведение, история религий и антропология. В них обнаружение иных (т.е. недостающих наблюдателю с христианскими корнями) силовых линий удачно компенсируется ограничениями, свойственными научному подходу как таковому, составляя вместе некий повод для размышления.

И вот, когда мы, детально ознакомившись с христианской богословской мыслью, трудами Отцов церкви и Житиями, приступаем к христианству благожелательно, т.е. как к деградировавшей форме сакрального, но с подозрениями относительно некоторых деталей структуры, чем же оно отвечает нам (внутри нас)? Правильно, оно отвечает нам не такой же вдумчивой мыслью, как наша, оно не принимает в ответ нашу позицию, совсем нет, оно отвечает апологетикой и только ей. На "почему" есть стандартный ответ - без "любви" потому что приступали. Апологетика эта уже отточена веками существования христианства, она способна ответить на все вопросы, поскольку за столько времени все вопросы, могущие возникнуть у наивного или не очень пользователя, были рассмотрены христианством и исчерпаны им. И пусть вас не обольщает та легкость, с которой можно показывать несостоятельность утверждений апологетики, на нее попались многие критики христианства в начале его существования. За несостоятельными встанут новые и новые ее утверждения, и рана на звере затянется сама собой.

Почему так происходит? Потому что апологетика, начиная прямо с иисусовых притч (к несчастью, ставших образцом всяческого подражания, буквально пропитавших культуру насквозь), говорит языком, который "всем понятен", другими словами, обращается к некому ядру, смыслокомплексу, который, будучи предустановленным во всех пользователях, не ставится под реальное сомнение, и возможен лишь несостоятельный протест. Например, разговор с христианином может закончится его репликой: "Посмотрите, у меня мир в душе со Христом, а вы злобны и подозрительны. И кто из нас на правильном пути в жизни?" Данный ход апологетики подразумевает, что по жизни быть злобным и подозрительным - плохо, а иметь мир в душе - хорошо. Формально можно с этим и не согласиться, но будет ли это реальным ("всем своим существом") несогласием?

Интересен тот момент, что вся христианская апологетика так или иначе опирается на подобную животную реакцию, а точнее - всегда отталкивается от нее, продолжает ее в своих незамысловатых спекуляциях. Таким образом, христианская апологетика структурно выглядит трансценденцией животной реакции - не отрицанием, но принятием и продолжением. Предъявляемое в ней это всегда культурно-инстинктивное дважды-два-четыре, доступное на уровне понимания клинических идиотов (в этой среде "чистых душ", кстати, христианство особенно популярно) и совершенно лишенное сакрального измерения per se, хотя сакральное незримо присутствует, наблюдая из-за зеркального стекла, как человеческая лягушка бьется под эмоциональным электротоком.


Заметки об аде в креационизме и манифестационизме.
(фрагмент)


Сперва ад в креационизме был естественной и незаметной частью сотериологической парадигмы, потом превратился в дидактический прием ради спасения, и, наконец, обрел свой самостоятельный, вне всякого спасения, фокус, о чем вряд ли кто мог догадываться с самого начала. Именно в этом его качестве мы и будем его рассматривать далее.

Ситуация основного кризиса на языке примитивного мифа формулируется так: "раньше небо было совсем близко от земли, можно было достать рукой, но потом оно стало очень далеко". Зарождение сознания у существа это как раз попытка найти дорогу обратно к небу, реакция на разрыв. Свобода - мера этого разрыва. Сознание было призвано составить карту местности для возвращения, но с этой задачей со временем не справилось. Вместо этого в ужас-ситуации родился ужас-автоматизм, который имеет скорее инстинктивный характер подскакивания на сковородке, а сознание теперь призвано его обслуживать. Смысл лестницы Якова становится особенно зловещим в аспекте нарастающей нежеланности человека наверху, ведь только если пригласят ангелы небесные. "Иаков пробудился от сна своего ... И убоялся и сказал: как страшно сие место!"

Такую актуальность, заостренность и драматичность креационистский ад имеет вот по какой причине: он тесно связан с психомоторной реакцией на опасность при постулируемом абсолютном превосходстве сил противника, что означает исключение вариантов ответной агрессии и мимикрии. Практически остается только убегание, поскольку замирание это мимикрия под мертвого, а любая мимикрия будет раскрыта при таком превосходстве. Креационистские стратегии обращения с адом очень природны и напоминают инстинкты животных, иными словами, являются продолжением стратегий Геры по сохранению Жизни. Вина есть механизм, связанный с невыполнением или плохим выполнением приказа Геры по осуществлению самосохранения (в самом широком смысле, в т.ч. и в том виде, в котором он доступен пониманию соплеменников как сохранение народа), и, либо должна исправить недочет, либо уничтожить организм вместо опасности, как непригодный быть сосудом священной Жизни.

Необходимо сразу прояснить вот какой момент. Довольно популярная интерпретация, утверждающая, что ритуальные действия (включая аскетические практики) совершаются "из страха" перед Богом (или перед адом), одновременно верна и не верна. Т.е. она формально верна, но не в том упрощенном смысле, как ее обычно понимают недоумки. Рассмотрим такую ситуацию - неофит неуверенно спрашивает про нечто, связанное с ритуальным поведением. Авторитет ему отвечает, используя дидактическую суровость. Это типично - суровость (Гебура) как ответ на неуверенность. Говоря вообще, даже в случае отсутствия содержания, суровость всегда выступает полноценной его заменой, значит она больше ЛЮБОГО содержания. Почему это возможно? Суровость дает ощущение безопасности спрашивающему, потому как он полагает, что отвечающий уж точно знает истину наверняка, раз дает себе право не только на собственную уверенность, но и на манипулятивную суровость (отвечающий при этом обычно считает, что говорит не от себя, а транслирует эту самую истину, т.е. переадресует, в конечном итоге, к народному преданию). А ощущение безопасности нужно в случае опасности, непричастность истине грозит не просто смертью, а возвращением в ничто. Всякий, кто переходит с уровня отреагирования на уровень экзистенции, вынужден иметь с этим дело. Вот мы и к аду подошли. На этом примере мы видим, как суровость, элемент ада, в сильно разбавленном виде используется как противоядие от него, выступает как милосердие, т.е. служит предохранительным клапаном, чтобы машину человека не разнесло. Следует четко понимать, что онтологическая опасность превыше всех страхов, включая и страх смерти.

Частые в апологетике утверждения - "лучше повредить телу, чем повредить душе", - говорят не только о механическом переносе инстинкта самосохранения на область души, но и о малой убедительности такого переноса для человеческого существа, не тренированного суггестией, отчего приходится вводить специальный дидактический перекос в другую сторону. Утверждения данного типа - стратегии избегания ада, направленные в будущее, и в настоящем они ничему не соответствуют. Из этого есть одно любопытное следствие - в креационизме ад все время наступает, но никогда не наступит. Ситуация, когда человеку говорят - "ну вот, теперь ты в аду", - немыслима как ад, т.к. человек чувствует облегчение уже из-за того, что теперь не нужно никуда убегать, все самое худшее уже происходит, и в этом он может быть уверен, он мгновенно освобождается от вины. Чтобы этого не допустить и оставить обещание худшего, вводят ад внутри ада, что символически выражается в прыгании на раскаленной сковородке (так вроде бы легче, чем просто лежать), и эта схема уже ничем не отличается от той, что мы имеем в обычной жизни, т.е. мы возвращаемся к изначальной ситуации.

Следует отметить, что, говоря о креационистском подходе в данном вопросе, мы имеем в виду прежде всего иудеохристианство с его идеями свободы воли и вечного наказания, справедливость которых вызывала серьезные споры богословов, но, зато, оказалась так понятна профанам, из-за чего идеи эти и прижились. В самом иудаизме ситуация выглядит гораздо мягче - ад не только не вечен, но и происходящее там рассматривается скорее как описание процессов, чем как участь, которую человек может выбрать или не выбрать по своей воле. Мало того, в иудаизме разрешена ответная агрессия, т.е. человек может сам доказать Богу отсутствие греха (свобода воли невозможна без равноправия сторон сделки).

В иудеохристианстве мы, в который раз, столкнулись с самой опасной для духовного мира человека поведенческой стратегией - предусмотрительностью. Предусмотрительность - убегание временем (обычное убегание - убегание пространством, мимикрия - убегание формой). Предусмотрительность меняет не только будущее, но и настоящее, и человек, который предусмотрел, убил того человека в себе, который еще не, убил, а не сохранил, как намеревался. Человек, который предусмотрел, потратил часть жизни на ее отстраненное моделирование, а не на проживание, это время он не жил. При нарастании предусмотрительности, т.е. по мере все большего внимания к грехам и просьбам их устранить (кстати, самому этого делать нельзя, это было бы агрессией, называемой "гордыня"), существо все более умаляется, истончается и переходит в небытие, откуда и появилось.


Духовное Напутствие

"Следование за Христом означает отказ от некрофилии, ведь это следование за Воскресшим..." - Я. Кротов.

Детки мои! Только собрался отойти я на время в страну теней и призрачных грез, а по-простому говоря - поспать, как вспоминание о вашей несчастной участи вооружило меня пером, и потащился я ко столу записать мысли, для вас полезные. Многие из вас впали в смущение, видя кругом столько духовного пути, а многие соблазнилися. Скажем, многие и ко христианам ходют, а многие спорют с ними, да только все бестолку.

Большинство споров с христианами, детки мои, спотыкается о невозможность утверждать отсутствие, не указав на присутствие, а указать на присутствие там можно только став христианином. Расскажу я вам, милые мои, историю, и пусть в ней будет отрок по имени Некто, радеющий за Правду, да зеленый еще. Пусть Некто согласен с определением, которое дает христианин себе и знакомым своим, как то 'сущие во гробех' и другие обличения плачевного человеческого состояния. Но этот Некто не согласен со второй, следующей фазой - 'Христос воскресе', 'живот даровав', возрадуемся, восторжествуем и в том же духе, так как видит в ней всего лишь психический срыв, организованный автопереход в маниакальную стадию под тяжестью депрессивной. Этот Некто станет утверждать, что христианин как был 'сущим во гробе', так им и остался, лишь его эмоциональное состояние сменилось на восторженное (а потом обратно, и так много, много раз). Некто может также подкреплять свое утверждение ссылками на Отцов их, считавших себя большими грешниками, что означает в этой оптике, что как были они, так и остались и лишь имеют смелость в этом признаться. Однако на это следует сокрушительное возражение христиан, мол плод наш не от мира сего, другими словами, в этом мире человек продолжает оставаться тем же ублюдком до самой смерти, зато его часть, предназначенная ко Спасению, пробуждается и находит свой узкий путь. Здесь все и заканчивается, потому что Некто не может утверждать отсутствие этой части, ею не обладая, т.е. сам не являясь христианином. Для того, чтобы продолжить говорить об отсутствии духовного плода, ему необходимо сначала стать не каким попало, а примерным христианином и трудиться вплоть до его обретения.

Чтобы выйти из клинча, попробуем, детки, обратить внимание на связь обычного человеческого существования и бытия этой самой неизвестной духовной части. Некая связь все-таки есть, ведь деятельность христианина, в т.ч. и ритуальная, существенно затрагивает и обычное человеческое существование. Все, к чему можно апеллировать со стороны (и христианин когда-то начинал со стороны), лежит в видимой консенсусной области, к остальному апеллировать нельзя по причине, указанной выше. Что же может предложить христианство на этом поле? Ответ очевиден - нравственность. Слыхал я бывало, как христиане утверждают, что Бог имманентен нравственному миру. Даже самообвинения в грехах являются лишь подтверждением нравственного совершенства Отцов их.

Вот теперь скажите мне, детки, существует ли однозначная связь нравственности и христианства? Правильно - нет ее, и нравственным человеком можно быть, не являясь христианином. И заповеди исполнять, включая 'возлюби Господа', так же христианином не являясь. То, что христианством выбрана видимой именно общедоступная нравственность, приводит к неразличимости с остальными конкурентами. Следует оговориться, что неразличимость лишь извне - внутри христианства отвергается сама возможность существования плюрализма мнений в контексте истины, что делает заранее бессмысленной даже постановку вопроса о монополии на истину. Другими словами, не получится христианской миссионерской деятельности в нравственно благополучной стране. Больше скажу вам, детки мои, даже дзен-буддистом поганым быть уникальнее, т.к. место нравственности там занимает гораздо менее распространенная психомобильность, которую достигший обязан будет предъявить. И во всем этом возражение христиан оборачивается против них самих: если Некто не может продемонстрировать отсутствие духовной части, то они через нравственность свою не могут продемонстрировать ее присутствие (но скажут, что этого им-де и не нужно того).

Следовательно, возникает вопрос - а что могло бы продемонстрировать такое присутствие, в принципе? Раз мы с вами, детки мои, говорим о посюстороннем и потустороннем, точнее о видимой связи между ними, это могут быть только воспроизводимые нарушения неких законов посюстороннего мира, так называемые чудеса или малые/большие сиддхи. Хотя христианство часто апеллирует к такого рода чудесам, но никогда не делает из этого аргумент. Такое чудо и в Писании их и в Предании их либо сводится к метафоре, либо к демонстрации неявной, на которую указывать как на мотивирующую неприлично. Укажи они явно, это стало бы образцом и потребовало бы введения чуда в регулярную практику, к чему христианство не готово совершенно (единичный прецедент "схождение Священного Огня", в своей подозрительности и локальности, лишь подтверждает правило). Однако, чувствуя эту опасность, христианство упреждающе объявляет чудом то, что таковым по законам посюстороннего мира вовсе не является, например, преосуществление хлеба в плоть, а вина в кровь: когда все осталось как было, прихожанам следует не верить глазам своим (точнее скажу, смотреть духовным зрением).

Вот как станут еще твердить вам христиане: разве явление Христа или внутреннее преображение, о чем свидетельствуют многие Отцы, не выше ли и для Спасения насущнее будут всех ваших сиддх бесовских? На что надобно отвечать им так - конечно повыше, правда ваша, давайте же сюда скорей, прямо сейчас, явление Христа там, Богоматери или преображение! Тут начнут они мяться да жаться, да рассказывать, что избранным их только, и упорным молитвенным трудом, да в книжки свои пальцем тыкать, а вы кивайте головой, да соглашайтесь со всем.

Так что вот вам мой драгоценный совет, детки мои. Выбирая, требуйте сиддхи в вашем населенном пункте, или, как поговаривали ситуационисты, 'всегда требуйте невозможного!' Дешевым и уже отработанным фокусам, как то: воскрешение мертвых или хождение по воде, предпочитайте штуки, более сложные в подделке: дословное чтение мыслей или глотание заранее вами припасенного топора +1. Если откажут вам в чуде, принимайте все одинаково, слушайте всех, верьте всему! Засим отхожу ко сну, вот ужо Хозяин мой зовет меня. Закромов у мого Хозяина много, всех сховать место найдется...

Пребываю всегда с вами,
Порфирий.

Примечания:

1 Сказитель Дулуш Чамыян рассказывал, что на реке Уюк Пий Хемского района жил большой шаман Хурен-оол. Обычно камлание он проводил вокруг костра, который тушил босыми ногами и ходил по горячей золе. Он знал разные трюки, но один был у него наиболее любимым - он проглатывал топор. Дулуш Чамыян был свидетелем того, как однажды шаману проиграл русский богач Вавилин. Он приехал к очагу косарей, среди которых был и шаман Хурен-оол. "Какой хороший топор!" - с восторгом сказал шаман. "Если мой топор хорош, проглоти его сейчас же!" - приказал Вавилин. Шаман долго сам с собой разговаривал, шептал и что-то говорил своим духам, которые, как все тогда предполагали, стояли возле него. Затем Хурен-оол осторожно снял топорище и медленно проглотил весь топор. "Ты не человек!" - сказал Вавилин и уехал домой.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments