Демократия и децимация: баланс власти и страха.
(Инструкция по построению относительно свободного и более-менее демократического строя в практически любой отдельно взятой стране, оптимизированная по критерию потерь в живой силе и технике).
I. Кто осуществляет власть в демократических странах Запада?
II. Почему тогда страны Запада отличаются от стран Третьего мира?
III. Почему насилие и страх – это основа политики?
IV. Стрижка голов. В подвале или на площади?
V. В чем социальный смысл публичных казней?
VI. Черта децимации, или с чего начинается реальная демократия?
VII. Когда и как происходит выбор?
VIII. Как нам обустроить страну «X»?
IX. Как избежать риска военной диктатуры?
X. Кого не следует допускать к власти в переходный период?


«Демократия - власть народа, осуществляемая в рамках конституционного закона, защищающего базовые права личности, и реализуемая через регулярные всеобщие выборы с равным для каждого правом избирать и быть избранным в органы власти».

Вся общеизвестная история, и весь мой личный опыт говорит о том, что демократия существовать не может. Тем не менее, история показывает наличие значительного числа стран, которые кажутся более-менее демократическими (дальше я буду называть это «реальной демократией»). Именно эти страны наиболее богаты, благополучны, динамичны и перспективны. Что именно и как именно построено в этих странах?


I. Кто осуществляет власть в демократических странах Запада?


Правят политические элиты, объединенные в партии или блоки. Такова ситуация в США, Великобритании, Японии, развитых странах Европы и т.д. Это – олигархическая система. Никто не видел в этих странах правящую партию или даже лидирующую оппозиционную партию во главе с людьми, относящимися к массовому социальному слою или классу.
Никто не видел там президента или премьера, пришедшего на свой пост от станка, от чертежного стола, от трактора или от солдатских башмаков.
Выборы реализуют здесь не власть народа, а процедуру полубессознательного выбора между одной из двух олигархических структур. Выбранная структура получает на срок своих полномочий несколько большие выгоды (доступ к национальным ресурсам), чем не выбранная структура, которая в течении этого срока имеет к ресурсам меньший доступ.


II. Почему тогда страны Запада отличаются от стран Третьего мира?


Казалось бы: та же олигархическая система, те же элитарные кланы, состоящие из семей, принадлежащих (по марксистской терминологии) к классу угнетателей, та же функция власти: насилие, осуществляемое над обществом в интересах класса эксплуататоров.
Что мешает демократам и республиканцам в США объединиться, учредить правящую хунту и сделать из страны что-то вроде тоталитарно-полицейской «Океании» Оруэлла?
Ведь уровень полицейского контроля над гражданами в США не ниже, чем в «Океании», так что технически подобный переворот вполне осуществим. Почему политическая элита не делает этого, казалось бы, очень логичного и экономически выгодного шага? Почему уже 230 лет продолжается традиция потешных боев «слона» и «осла» с бесплатными сосисками и бесплодными обещаниями в качестве бутафорского словесного оружия?


III. Почему насилие и страх – это основа политики?


Fear is the key. Все сегодняшние демократические страны прошли через важнейший политический этап: через эпоху тотального страха членов бывшей политической элиты за свою жизнь и жизнь своей семьи. Великобритания прошла через протекторат Кромвеля и Славную революцию. США – через войну за независимость, гражданскую войну и войну профсоюзов. Франция – через революцию 1789 г., эпоху военной демократии плебса и прогрессивную диктатуру Наполеона. Вся Западная Европа прошла через кровопролитные войны за свободу совести, а затем через каскады революций 1848 и 1918 годов. Каждый из этих политических актов сопровождался публичным массовым насилием, творимым спонтанно выдвинутыми народными лидерами от имени нации. Объектами насилия были, во-первых, знаковые фигуры бывшего правящего класса, а во-вторых случайные лица из этого класса. Принадлежность к элите уже становилась преступлением. Следует отметить, что подобные массовые люстрации – единственная форма проявления власти народа в чистом виде. И, несмотря на свой деструктивный характер, они играют позитивную роль.


IV. Стрижка голов. В подвале или на площади?


Великую французскую революцию 1789 часто сравнивают с Февральской революцией 1917 в России. Действительно, многие события в России похожи на события во Франции с лагом 128 лет (история и культура этих двух стран содержит еще много параллелей).
Есть, однако, принципиальная разница:
Во Франции короля Людовика казнили на площади после открытого публичного суда.
В России царя Николая расстреляли в подвале по тайному постановлению правительства.
Это касается всех форм люстрации. Символом революционной диктатуры во Франции стала гильотина, работающая при свете дня, при массовом стечении народа. Символом революционной диктатуры в России – красногвардейцы, расстреливающие в подвалах и подворотнях после наступления темноты.
Следствие: Для Франции революционный террор воспринимался как форма расправы народа над эксплуататорами. В России – как форма расправы новой авторитарной элиты над потенциальными политическими конкурентами.
Результат: Франция прошла через череду открытых политических кризисов, и стала процветающей страной. Россия прошла через череду тайных политических переворотов и пришла в XXI век отсталой страной с режимом некомпетентной элитарной автократии.


V. В чем социальный смысл публичных казней?


Революционное насилие никогда не бывает справедливым. Справедливость – это всегда индивидуальное явление, а революция применяет насилие к целым социальным группам.
Тем не менее, публичный порядок насилия является гораздо более справедливым, чем тайный. При всем моем неодобрении публичных физических расправ над человеческими существами, я должен сказать, что при массовом уничтожении какого-либо социального слоя, расправа на площади днем предпочтительнее расправы в подвале ночью. Общество видит, кто и кого убил, и слышит объяснения совершаемого акта насилия – это важно. Если люди исчезают, как в «Океании» Оруэлла (на новоязе - становятся «нелицами»), то психологически общество оказывается лицом к лицу не с новой публичной властью, а с чем-то вроде эпидемии чумы, выбирающей жертвы тайно и по малопонятному признаку.
При публичной казни, народ становится сопричастен к отправлению справедливости или к совершению преступления (смотря с какой стороны посмотреть). При тайных казнях народ становится сопричастен казненному (на его месте может оказаться каждый), а новая политическая элита оказывается соучастниками тайного убийства, а деятели новой власти психологически мотивированно начинают чувствовать себя бандой грабителей и убийц.
Можно спорить о термине «преступная власть», но важна не юридическая характеристика, а самоощущение лидеров. Они чувствуют себя преступниками и, соответственно, ведут себя преступным образом. Возникает (пользуясь постсоветским языком) «бандократия».


VI. Черта децимации, или с чего начинается реальная демократия?


Как я уже сказал, она начинается со страха. Правящая элита боится оказаться в положении того социального слоя, к которому будет применено тотальное насилие в духе децимации.
Децимация, применявшаяся в римской армии к частям и подразделениям, бежавшим с поля боя, состоит в следующем: по жребию выбирается первый объект экзекуции и далее от него отсчитывается 10-й, 20-й и т.д. Всем выбранным отрубают головы перед строем. Примерно так же прошлась гильотина по французскому дворянству в конце XVIII века.
Правящей элите известно, что при переходе некоторой черты в отправлении своей, технически ничем не ограниченной власти, она сама может оказаться во власти случая.
Народу все это тоже известно. Более того, этот принцип сдерживания власти страхом публичного террора и децимации, неявно содержится в базовом гуманитарном акте ООН – Всеобщей декларации прав человека: «Необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения» (Преамбула)
Лидер правящей партии может быть отчаянным человеком, но он ничего не может сделать без бюрократического исполнительного механизма, состоящего из чиновников. А у среднего чиновника и смелость средняя. У него – семья, дети и всего одна жизнь. Он не намерен всем этим рисковать. Если средний чиновник ощущает риск децимации в случае перехода правительством через критическую черту, то власть всегда будет вести себя так, как будто действительно избрана народом. Открытые и относительно честные выборы в этом смысле являются периодически подаваемым правящей элитой сигналом в адрес общества: «мы не потеряли страх, мы помним о децимации, мы лояльны к народу».


VII. Когда и как происходит выбор?


Проблема стран «X», т.е. бывших тоталитарных государств второго (социалистического) мира, находящихся в состоянии нестабильности, является, на мой взгляд, ключевым в современной планетарной политике. Проблема тоталитарных режимов в отсталых странах третьего мира менее значима. Говоря прямо, эти страны рано или поздно должны быть оккупированы и возвращены под колониальное управление. Иное дело – страны «X», в них есть образованное население и потенциал развития современной материальной культуры. Главной их политической проблемой является отсутствие страха децимации у политической элиты. Я могу точно назвать день, когда Россия потеряла шанс быстро перейти на путь реальной демократии: 21 августа 1991 г. В тот день генерал Кобец предложил Ельцину провести суд над путчистами ГКЧП и публично расстрелять их за государственную измену. Это был бы вполне легитимный шаг, который мог создать в России принципиально иную общественно-политическую атмосферу. Но Ельцин ответил отказом, поскольку планировал сохранить номенклатурную власть, несовместимую со страхом децимации. Из-за этого выбора Россия сейчас скатывается до уровня типичного нефтяного эмирата, гарантированно лишенного исторической перспективы.
В Восточной Европе мы наблюдаем разделение стран «X», на прошедшие через ту или иную форму люстрации элиты (Чехия, Словения, Эстония) и не прошедшие (Румыния, Сербия, Болгария). Первые – развиваются вторые – деградируют.


VIII. Как нам обустроить страну «X»?


Сами по себе демократические институты, перенесенные на политическую почву страны «X», совершенно бесполезны. При отсутствии страха децимации, установленного путем хотя бы однократного, но массового ее применения к элите, эти институты не работают. Элита с легкостью манипулирует избирательной машиной и приобретает сколь угодно широкие полномочия, а потом без стеснения их реализует. Полицейские и военные силы, экономический базис, средства массовой информации и коммуникации, неограниченный контроль за трудом и бытом граждан, переходит в руки элиты в результате формально демократических процедур (на постсоветском языке это - «суверенная демократия»).
С другой стороны, при наличии страха децимации, даже конституционно-монархический строй с назначаемым правительством будет вести себя, как демократический, осуществляя формы самоконтроля в целях собственной физической безопасности правящей элиты.
Таким образом, при очередном политическом кризисе в стране «Х», главной задачей является не копирование западных политических институтов, а проведение массовых публичных люстраций бывшей политической элиты (включая совершеннолетних членов их семей и лиц, связанных с ними деловыми партнерскими отношениями). Эти люстрации должны проводиться по унифицированной процедуре, по решению открыто и гласно сформированных комитетов, и с предельно широким освещением в прессе. При этом не следует стремиться к крайним формам жестокости (массовые расстрелы или массовое интернирование в концентрационных лагерях). опыт показывает, что публичный расстрел нескольких ключевых фигур после открытого суда – это вполне достаточный уровень предельного насилия. К остальным объектам люстрации достаточно применить такие меры, как полная конфискация имущества, запрет на профессии, пожизненный полицейский надзор, презумпция виновности и лишение избирательного права.


IX. Как избежать риска военной диктатуры?


Как показывает опыт Латинской Америки, Индокитая и арабского Востока, главной опасностью при раскручивании маховика люстраций, является приход к власти старших офицеров армии, полиции и спецслужб. По этой причине, успех реорганизации власти в стране «X» вероятен лишь в случае, если эти категории лиц подвергаются наиболее жесткой люстрации в первоочередном порядке, а силовые структуры переходят под контроль смешанных военно-гражданских комитетов. Как показывает опыт Португалии и Турции, средний и младший офицерский состав силовых структур не связан с элитой общими экономическими и политическими целями, но при этом обладает достаточной квалификацией для поддержания правопорядка в переходный период.
Особый случай представляют военно-полицейские силы в странах Латинской Америки, где имеются силовые кланы с семейными традициями (что порождает высокую частоту путчей в этих странах). Для стран «X» такая традиция не характерна, поэтому младший комсостав имеет общие интересы с народом, а не с элитой, что и позволяет решить задачу поддержания порядка в обществе без риска перехода власти к вооруженной части элиты.


X. Кого не следует допускать к власти в переходный период?


Кроме риска военной диктатуры, новый режим подвергается противоположной угрозе, исходящей от гуманистических лидеров. Это, как правило, люди, обладающие высоким моральным авторитетом в сочетании с полным непониманием особенностей жесткого политического противостояния. В случае прихода к власти таких деятелей, общество неосмотрительно прекращает люстрации до их полного завершения, в результате чего значительная часть бывшей элиты сохраняет свой экономический, организационный и информационный потенциал. В этом смысле характерен пример Чили, где отказ от полной люстрации генералитета сделал возможным путч и приход к власти военной диктатуры. Другим примером является Иран, где отказ прогрессивной диктатуры от тотальной люстрации консервативного духовенства сделал возможным исламский переворот.
Это может показаться парадоксом, но мягкие лидеры с либерально-гуманистическими взглядами западного типа, в странах с переходным режимом оказываются союзниками наиболее агрессивной части старой элиты. Они легко обманываются красивыми словами, лишенными практического содержания, и агитируют своих сторонников в направлении ненасильственных методов проведения реформ. Именно по этой причине в странах с авторитарными режимами таких либерально-гуманистических лидеров, обычно, не репрессируют. Часто их даже включают в структуры политической власти (разумеется, с фиктивными полномочиями). В переходный период таких либерально-гуманистических лидеров также необходимо подвергать люстрации – в мягкой форме (лишение права быть избранными и заниматься политической деятельностью). Эта временная страховочная мера в итоге соответствует идеалам свободы, демократии и прав человека, лежащим в основе либерально-гуманистического мировоззрения.